Сериал «Шеф» — это как бы эпос о великом балете московских криминальных страстей, переведенных на язык бутафории и сценарных клише. Так вот, он рассказывает о Viktorе Расторгуеве, полковнике милиции, который, словно героический дедушка из советского мультфильма, переезжает в Петербург, чтобы там включится в игру подмороженных чиновных медуз. Итак, его карьера в Москве трещит по швам, потому что он перешел дорогу некому влиятельному чиновнику — и команда, которая раньше его уважала, вдруг кажется, будто сжата в комок гипертрофированной бюрократии. Вот, так он оказывается в новом городе, где всё — от уличных ларьков до рутины бюро — превращается в кипящий котел недоразумений и абсурда. Так вот, его назначают начальником районного РУВД, что, честно говоря, звучит как не страшный сон разведчика, но на практике — превращается в постоянную войну с бюрократией и контрабандой. Его жена Ольга и подросток Павел, кажется, пытаются не утонуть в морском джунгле новых реалий, но их постоянные попытки — это больше комедия ошибок, чем свободный полет чувств. Ну, а сам Расторгуев, словно персонаж из гипертрофического фарса, борется с бытовыми неловкостями, слугами закона и собственными внутренними демонами, что превращает сериал в цирк на грани абсурда. Так вот, сюжет наполняется дружбой, предательством и разгадываемым как великий квест о чести и долге, где каждый герой — больше карикатура, чем личность. Итог — сериал, в котором всё, включая диалоги, будто вышито на игле сатиры, а худшие гримасы власти и милицейской будничности — это просто полдня безумного спектакля. Кстати, как не слышать цитат вроде «Я не знаю, что такое хорошо и что такое плохо», — ведь это ведь как гимн всей этой фарсовой жизни, где добродетель — пафос, а право — только повод для конфликта. Ну и, конечно, постоянно создается ощущение, что сценарий — это большой гипертрофический карнавал с акцентом на комическую трагедию российского бюрократического ада. Вот так вот, сериал «Шеф» — это симбиоз кривых зеркал и гротескных образов, где весь екшен — это игра жестяных механизмов и человеческих грехов, наконец, прикрытая чуть греющим слоем иронии и сарказма.